olgaw (olgaw) wrote,
olgaw
olgaw

Category:

Дэвид Харт. «Красота бесконечного». Плата за экс нихиле

Уже который день читаю я эту удивительную книгу удивительного интеллектуала и эрудита. Читаю, отложив все остальные, читаю с перерывами на обязательные три экзамена в Фоме, читаю в транспорте, вне транспорта, все свободное время. И жду.
Я жду, когда наконец Дэвид заметит удивительное свойство Великого Дара. Состоящее в том, если продолжить музыкальные аналогии автора, что человечество – не публика в зале филармонии, а музыканты в ее оркестре. Что получивший Дар Божественной Музыки сам становится дарителем, сам начинает играть. Он сам становится центром дальнейшего распространения некой вариации грандиозной музыкальной темы, от его смычка льется дальше тончайшая музыкальная нить, вплетенная в великую Симфонию оркестра, и от него самого уже зависит, вплетется ли гармонично в великую свыше заданную музыкальную тему эта нить или прозвучит диссонансом.
Я жду, когда сверхутонченный интеллектуал Дэвид все же заметит это для меня очевидное свойство Божественной Симфонии. И по мере убывания непрочитанных страниц все более осознаю тщетность ожиданий. Очевидное для меня для Дэвида не то, что не очевидно, похоже не существует вообще. И так в ожидании дочитав до 562 страницы, я сказала


«Моя» жажда страдающего Бога – собрата и сотоварища по страданью и боли – очень часто может быть выражением желания иметь такого Бога, который не обижал бы меня своей надменной бесчувственностью или не угрожал бы совершенно лишить меня того, за что я, в скудости и искривленности своих стремлений, цепляюсь как за то, чем определяется мое бытие: боли, которую я испытываю, неправды, которой я подвергаюсь, моей, допустим, виновности, но – виновности, объяснимой также тем, что моя личность постоянно пребывает в «плену». Ясное дело, я желаю быть прощенным (во всяком случае оправданным), но не просто за счет Христа, а за счет ценности также и моих сетований и переживаний из-за того, что со мной дурно обращаются. Тем самым я хочу понять крест как необходимость не только для меня, но и для Бога: спасение вносит изменение в Бога, который являет себя конечным и эгоистичным, подобно мне, который может учиться все больше сострадать, все глубже проникаться чувством братства, сходить на землю из своих золотых чертогов, открывать, что Ему нужно быть более прощающим и смотреть на вещи также и с моей точки зрения. Тогда Он помогает мне, а не осуждает меня, тогда Он дает мне прийти в себя. Крест, можно было бы сказать, был для Него пусть неприятным, но полезным, ведь теперь Он понимает меня, принимает меня, - значит, и я могу Его принять.
(стр. 562)


Ой! – сказала я. Ой, ой, ой!. Это он про кого? Это он что, про меня?!!!
Это был странный вопрос, тем более странный, что прозвучал в устах православного батюшки. Странный вопрос, обращенный лично ко мне – какое значение имеет для вас, лично для вас, что Бог есть Троица:?
И мой сразу, без обдумывания ответ на него. Знаете ли, имеет, и огромное. Я не монстр, я приняла бы Его, и Его мир, и соработу с Ним в этом нашем мире и без Его страдания. И все же осознание того, что если мы делаем одно дело, хотя и на несоизмеримо разных уровнях, Он на высочайшем, а я на более чем ничтожном, но все же, если мы делаем одно дело, и это дело требует от меня страдания, для меня имеет огромное значение, что Он не оставляет меня страдать одну, что в нашей общей работе Он приходит и страдает вместе со мной.

Очевидна еретичность подобного мышления, но не сразу разглядишь его моральную безжалостность: ибо, когда в своих привередливых сетованиях я домогаюсь чего-то такого, что ослабило бы мое чувство обиды, я фактически причиняю огромный вред тем людям, чьими подлинными бедами и муками я, как мне ошибочно представляется, первостепенно озабочен. Те, кто испытывает настоящее, безнадежное страдание, - нуждаются ли они и впрямь в товарище по страданиям или в спасителе?
(стр. 562)


Не знаю. Слава Богу, пока мне не довелось испытать настоящее, безнадежное страдание. Но и одна угроза его, одно осознание факта его возможности приятным никак не назовешь. Вопрос для меня не то что крайне серьезный, крайне мучительный. Я этого страдания не хочу, более того, я его боюсь. Потому что не знаю, не разрушит ли оно мои отношения с Ним, превратив меня в «нечто», что действительно не будет уже нуждаться ни в Товарище по страданию, ни в Спасителе. Не знаю ответа, и если это моя проблема – значит это так и есть, значит это проблема моя. О слишком серьезном идет тут разговор, чтобы становиться в красивую позу – мне с Тобой все море по колено. Кого она обманет – меня, других, Его? Но все же мне очень странно другое – то, что для меня есть «нечто», по сути уже не я, но во что существует угроза моего превращения, для Дэвида есть что - обычное состояние?
Но Дэвид продолжает, и становится ясно, что, как ни странно, но он как и я отлично понимает, о чем идет речь.

Во втором – быть может, ибо, когда боль так сильна, что личность не может остаться незатронутой, даже если ее свести к ничтожной форме простого «эго», и когда обнаруживаешь всю пустоту своей сосредоточенности на собственном значении и на обманутых надеждах, которые ты лелеял в своей частной жизни, тогда не остается ничего, кроме голого страдания: оно не заключает в себе ничего творческого, не вдохновляет любви, но убивает ее, оно погружает душу в бездну гнева, боли, мученья и тоски по избавлению. Часто, хотя мы и грешные создания, жалость пробуждается в нас страданием – нашим или чужим, - но это не потому, что боль учит нас жалости (как такое возможно?); скорее, сила любви уже присутствовала, дремала в нас еще прежде «негативного» толчка извне, и, если бы не грех, силе любви не пришлось бы пересекать интервал страдания.
(стр. 562-563)


Как все же интересно. Потрясающе удивительный Дэвид сейчас касается вопроса всей моей жизни, и прекрасно осознавая чего именно он касается, выносит очевидный приговор – сам вопрос есть следствие моей греховной, безнадежно испорченной натуры, и как таковой не имеет смысла. Но разве я сама себе не выносила и не выношу этот же приговор? Но к сожалению приговор никак не отменяет самого вопроса, факта его существования. Дэвид, меж тем, продолжает

Как бы то ни было, богословам древней и средневековой церкви достало мудрости и силы не желать такого вот жалкого, несовершенного, смутного бога, а желать, напротив, Бога сверхизобильной и вечной мощи, жизни и радости, свободной от какого-либо следа страдания, Бога, как неисчерпаемого источника житзни, света и красоты. Бога бесконечного «онтологического здоровья». То есть они были, несомненно, способны к аскетической страсти, развивавшей в них настоящее милосердие, поскольку эта страсть побуждала их искать благо и истину за пределами своих собственных склонностей, недовольств или пустых амбиций, и поэтому они знали, что страдание – равно как чувство обиды, невежество или жестокость – нечто по сути паразитическое, лишенное бытия, не способное ничего обогатить или усовершенствовать, они жаждали вина божественности, а не горьких осадков своего собственного негодования
(стр. 563)


А вот это уже более чем странно. Насколько знаю, богословы древней и средневековой церкви верили в догматы, согласно которым пусть по природе неспособный к страданию Бог обзаводится природой, способной к страданию, и страдает при этом именно Он, если конечно не разделять несторианскую ересь. Распятого на Кресте Богом «онтологического здоровья» назвать трудно, именно за этого явно нездорового Бога ненавидел христианство люто ненавидящий всех нездоровых тяжело больной Ницше.
Ой, ой, ой – сказала я. Что-то Ницше запахло, да где там запахло, просто «воня необыкновенная». Неужели Дэвид не чувствует этого, такой утонченный, так спорящий в первую очередь с Ницше, и верно спорящий, ибо не отупевший постмодернизм, а именно Ницше есть антагонист христианства. В первую очередь.
Но удивительный Дэвид еще раз убеждает меня, что все он видит, все замечает.

Во всяком случае , такова моя наиболее мрачная, наиболее злая, неутешительно ницшеанская реакция на трагическое богословие: последнее, по крайней мере отчасти, есть порождение наших постромантических сумерек, наркотик для нашей эпохи упадка, результат триумфа Нарциссов (проявляющегося в различных искусствах самоистязания и жалости к себе).
(стр. 563)


Столь неожиданное обращение в веру основного оппонента труда более чем в 600 страниц повидимому потребовало подкрепления, за которым далее Дэвид обращается к Стейнеру. Отмахнувшись от

Христианство предлагает человеку уверенность в том, что он может положиться на Бога и что в Нем он обретет наконец истинный покой
(стр. 564)


своим обычным – спаси меня Господь от вечного покоя!, прямиком выхожу на свой же обычный ответ всем озабоченным теодицией

Будучи порогом, за которым ждет вечность, смерть христианского героя может быть поводом для печали, но не для трагедии (…) Настоящая трагедия может иметь место только там, где мучающаяся душа думает, будто время Божьего прощения уже истикло (стр. 565)

Это по сути обычный мой ответ – в какой религии вы решаете проблему теодиции? Мы в этой религии бессмертны? Тогда это не вопрос. Смертны? Но оправдание преступника невозможно, даже если преступник пишется с большой буквы, и чем больше буква, тем менее вопроса в оправдании. Итак, это в любом случае по крайней мере не мой вопрос.
Не знали этого моего ответа коммунисты, а знай – сто раз подумали, прежде чем отменять всякую религию, провозглашая счастливое будущее для обреченных на уничтожение смертников.
И так, завесив где-то в памяти некое недоумение, дочитываю я до 587 страницы и далее говорю –
НЕТ.

Христос воскрешен, и потому крест (всякий крест) оказывается сам по себе лишенным смысла; Бога там нет (…)
Пасха низлагает всякую герменевтику смерти, всякую попытку сделать смепрть местом смысла. Вместо того, чтобы смотреть на воскресение как на спекулятивное (то бишь диалектическое) противоречие, увековечивающее крест, богословие должно увидеть в нем опровержение нарратива насилия, которое принуждает распятие казаться исполненным смысла. (…)
Повторяю: настаивать на нетрагическом истолковании креста и воскресения – значит присоединиться к воплю Израиля о правосудии. Единственный способ избежать насильственного превращения Христа в предмет спекулятивного жертвоприношения в стремлении к метафизическому утешению – утверждать, что воскресение происходит вне распятия, после распятия, в свое время, и что оно поэтому оправдывает не крест, а того еврея, который умер на нем. Только так можно уберечь мышление от насилия с его стороны по отношению к Страстной пятнице, делающего из нее спекулятивную Страстную пятницу. Пасха разоблачает насилие истории, ее абсолютную безбожглсть, ее лишенность какого бы то ни было трансцендентного смысла; бессмысленность и тирания смерти делаются абсолютно очевиднымаи в том факте, что Отец3 должен воскресить Сына ради своей любви. Именно здесь мы видим, что христианский нарратив порывает с трагическим нарративом не из-за «нигилизма» последнего, а из-за его утешительного «оптимизма».
(стр. 587-589)


НЕТ, говорю я, просто НЕТ, а на НЕТ, как известно, и суда нет

Теперь, когда гипнотические иллюзии трагедии развеяны и мы более не можем думать, будто существует порядок необходимости и соответственный порядок мудрости, которая объясняла бы зло и тем самым делала бы его терпимым, удовлетворенность трагической мудростью у нас отобрана; ведь Бог шокирующим образом опрокинул и низложил все здравые истины, которыми мы измеряли характер мироздания, наш общий жребий и наше место в порядке вещей. Каждому из нас позволяется судить о том, нельзя ли в таком случае упрекнуть Бога в некоторой драматической вульгарности; но отныне не существует пути назад от этого изменения и переворота, отмена которых оказалась бы как раз изменой – отступничеством
(стр. 589-590)


НЕТ. Страдание и зло – не эквиваленты. Зло есть разрушение Творения, Великой Симфонии Бога. Страдание – охрана Творения и указатель Пути. Они не то, что не эквивалентны, они противоположны. И что этого не видит Дэвид – не случайность, а как раз закономерный результат отсутствия в его музыкальной модели того, что я тщетно ждала. Страдание есть охрана и указатель в модели оркестра, он теряет свой смысл, становится эквивалентом зла в модели зрительного зала. Где на слушателей щедрым потоком обрушивается с небес музыка сфер, на которую слушатели повлиять не могут никак, какой тут может быть смысл страдания? Да никакого. Дело слушателя – внимать Божественной музыке в безграничном блаженстве, предварительно очистив каналы восприятия от всякого мешающего чистоте восприятия греха. Но оркестр – иное дело, от музыканта зависит, и напрямую от него, будет ли Божественная Соната музыкой сфер или музыкой «хоть святых выноси». Соучастие в Божественном творчестве, во всяком случае здесь и сейчас, пусть так, в результате грехопадения, пусть так, и с этим могу согласиться, но сотворчество без страдания – невозможно.
И снова поражает меня потрясающе тонкая чувствительность Дэвида.

Таким образом, самим упованием, которое нам дано, мы введены в самый обширный, какой только можно себе представить, диапазон страдания, ибо теперь мы можем ухватиться скорее лишь за «немыслимую» надежду, чем за некое темное, хоть и «просвещающее» видение необходимости
(стр. 590)


Многое, очень многое может перенести человек, но только не бессмысленность. Страшным наказанием для заключенных была не связанная со страданием, но бессмысленная работа, перетаскивание камней туда и обратно. А ведь кажется – таская по камню и радуйся, не тяжел труд, а глядишь, и еще день каторги прошел. Но бессмысленность для человека сама по себе есть страдание, бессмысленное страдание – это даже не страдание в некой степени, это просто «за гранью».
Но пепел холокоста стучит в сердце Дэвида, и в своем отвержении страдания он вопиет к его жертвам

И, в конечном счете, именно поэтому богословие должно расстаться с трагическим: евреи, погибшие в холокосте, если вернуться к этой теме, умирали не так, как протагонисты аттической трагедии, а так, как умирал Христос; они не были впечатляющими фигурами, уничтожаемыми судьбой, уничтожаемыми (пусть в некой мрачной величественности) самим порядком вещей, - они были безымянными жертвами политического насилия. Здесь нельзя допустить никакой мистификации трагического сознания, никакой разговор о конфликте божественных необходимостей или природных сил не должен отвлечь внимание от той истины, что эти жизни были уничтожены в силу случайно сложившихся обстоятельств несправедливого политического порядка и в силу демонической жестокости человеческого греха. В их смерти не было ни смысла, ни красоты, ни величия
(стр. 591-592)


Да, в их смерти не было ни красоты, ни величия. Но был глубочайший смысл, смысл Защиты. Потому что именно без красоты и величия страданиями жертв зла был вынесен такой приговор этому злу, который не вынесли бы и тома всех философий и судебных процессов мира. Потому что невозможные, без красоты и величия страдания жертв сделали невозможным само зло в глазах всех людей, в которых оставалось хоть что-то человеческое.
И не было ни красоты, ни величия в смерти сотен тысяч детей, умерших от голода, болезней, аварий и стихийных бедствий, или кому просто еще до жизни отказали в праве на жизнь. Но есть глубочайший смысл их страдания как Указателя Пути, и того, по которому мы прошли, и того, который пройти предстоит.
И не было ни красоты, ни величия в смерти Распятого, но был глубочайший смысл победы зла страданием, без которого все остальные смыслы оказались невозможны, и в этом – глубочайший смысл христианства.
Воскресение –не отвержение, а подтверждение Креста, и слов Христа – возьмите крест свой. Интересно, почему ни разу не вспомнил Дэвид эти Его слова?
Мы не только слушатели Великого Музыканта, мы – Его соисполнители, и созидание лишенными страдания, а стало быть и сострадания неминуемо превратится в разрушение. В этакую легкую игру сверхтупого недоросля от Ницше, легко не задумываясь одним мановением руки разрушающего и чужие жизни, и целые миры.

Так разошлась я с Дэвидом Хартом, по многим вопросам моим единомышленником. Одна его цитата

В таком случае, Царство функционирует в христианской мысли не как момент метафизического «закупоривания», к которому сведется история, а как та истина, согласно которой благо творения есть само же творение, не нуждающееся в каком-либо высшем оправдании, в каком либо «средстве» против неуправляемой расточительности различия. Христианская эсхатология не прогнозирует окончания музыки творения или ее идеально чистой коды, а убеждает в том, что подвижная тема, заданная в творении, будет задаваться снова и снова, будет вновь развертываться и представлять себя с безграничной щедростью
(стр. 602)


чего стоит. Но чтобы разворачивалась мелодия, Композитора и Его нот мало, ноты Композитора задают мелодию, но разворачивает ее оркестр. А в «оркестровой» модели утверждение Дэвида

Царство Божье, по утверждению Евангелий, вдруг сменяет историю: оно приходит внезапно, словно вор среди ночи, и посему не является каким-либо имманентным процессом или исполнением каких-либо наших грандиозных проектов и не собирает никакого урожая с «диалектики» истории
(стр. 595)


просто неверно. Не придет Царство Божье на «новую» утыканную трубами крематориев землю, где по вечерам в уютном кругу семьи слушают музыку Вагнера утонченные сверхнелюди, и в этом смысл гибели жертв и холокоста, и всех других невинных жертв, не придет иначе Царство Божье, ибо если оркестр не развернет Божественную мелодию в реальную действительно новую землю – некуда и некому будет приходить.

Повторяю и буду повторять, опять и опять. Нельзя забрать из христианства ни Троицу, ни Крест. Христос без Креста – антихрист, а тончайшая грань, отделяющая Первого от второго именуется страданием.
Возможно ли было бы, не будь грехопадения, сотворчество без страдания? Возможно ли вообще Творчество без страдания? Дэвид, разумеется, считает что возможно.

Не случись греха, Божий замысел продолжал бы разворачиваться, но – мирно, последовательно, с учетом возможностей, установленных для мира в самом начале, соответственно врожденному динамизму, наподобие того, который присущ естественным процессам, и все беспрепятственно пришло бы к участию в божественной славе
(стр. 608)


Спорить не стану, может быть. Но и соглашаться не поспешу. Потому что даже не одна, две картинки передо мной. На одной заигравшийся сверхнелюдь легким мановением руки разрушает Творение. На другой развеселый синий Бог беспечно играет на дудочке, так ничего и не сотворив. А результат один – разрушение, в первом случае быстрое от «детской игры», во втором медленное от бездействия, но в итоге все равно, только разрушение. Пойдешь что направо, что налево.
Не только заигравшийся нелюдь, развеселый Бог с дудочкой – равно антиподы христианства.
Но к счастью история, то бишь реальность не имеет сослагательного наклонения, и в реальности этой Путь проходит посредине – через Крест.
Subscribe

  • ПЕСНИ БАБУШКИ ОЛИ

    ПЕСНИ БАБУШКИ ОЛИ 2. ***Песни*** и «мысли» *** хата моя стоїть нагорі десь високо під небом люди внизу ходять сумні але мені до них не треба…

  • ПЕСНИ БАБУШКИ ОЛИ

    ПЕСНИ БАБУШКИ ОЛИ 1. Карантин зимой в САДУ Все началось с вопроса… точнее еще раньше. Когда бабушка Оля, которая тога еще была не бабушка, а просто…

  • Богословие для верующих и неверующих

    Богословие для верующих и неверующих В карантине на балконе на четвертом этаже среди уходящих вверх ветвей деревьев который я называю САД получила…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments